Смотрю, что творят печенеги,
И думаю: счастье для нации,
Что русской культуры побеги
Отчасти растут в эмиграции.
Испанец, славянин или еврей —
повсюду одинакова картина:
гордыня чистокровностью своей —
святое утешение кретина.
Бывает — проснешься, как птица,
крылатой пружиной на взводе,
и хочется жить и трудиться;
но к завтраку это проходит.
Вся наша склонность к оптимизму —
от неспособности представить,
какого рода завтра клизму
судьба решила нам поставить.
Я к мысли глубокой пришёл:
на свете такая эпоха,
что может быть всё хорошо,
а может быть всё очень плохо.
Не всуе жизнь моя текла,
мне стало вовремя известно,
что для душевного тепла
должны два тела спать совместно.
С возрастом яснеет божий мир,
делается больно и обидно,
ибо жизнь изношена до дыр
и сквозь них былое наше видно.
Я тем, что жив и пью вино,
свою победу торжествую:
я мыслил, следователь, но
я существую.
Живя в загадочной отчизне
из ночи в день десятки лет,
мы пьём за русский образ жизни,
где образ есть, а жизни нет.
Вожди России свой народ
во имя чести и морали
опять зовут идти вперёд,
а где перёд, опять соврали.
Россия надрывно рыдает
о детях любимых своих;
она самых лучших съедает
и плачет, печалясь о них.
Сильна Россия чудесами
и не устала их плести:
здесь выбирают овцы сами
себе волков себя пасти.
Понять без главного нельзя
твоей сплочённости, Россия:
своя у каждого стезя,
одна у всех анестезия.
Россия обретёт былую стать,
которую по книгам мы любили,
когда в ней станут люди вырастать
такие же, как те, кого убили.
За все на евреев найдётся судья —
за живость, за ум, за сутулость;
за то, что еврейка стреляла в вождя,
за то, что она промахнулась.
Неожиданным открытием убиты,
мы разводим в изумлении руками,
ибо думали, как все антисемиты,
что евреи не бывают дураками.
Сомненья мне душу изранили
и печень до почек проели:
как чудно жилось бы в Израиле,
когда б не жара и евреи.
Один еврей другого не мудрей,
но разный в них запал и динамит:
еврей в России больше, чем еврей,
поскольку он ещё антисемит.
Отца родного не жалея,
когда дошло до словопрения,
в любом вопросе два еврея
имеют три несхожих мнения.
Ах, как бы нам за наши штуки
платить по счёту не пришлось!
Еврей! Как много в этом звуке
для сердца русского слилось!
Еврей опасен за пределом
занятий, силы отнимающих;
когда еврей не занят делом,
он занят счастьем окружающих.
Есть мечта — меж евреев она
протекает подобно реке:
чтоб имелась родная страна
и чтоб жить от неё вдалеке.
Мы едем! И сердце разбитое
колотится в грудь, обмирая.
Прости нас, Россия немытая,
и здравствуй, небритый Израиль!
Мужику в одиночестве кисло,
тяжело мужику одному,
а как баба на шее повисла,
так немедленно легче ему.
Любил я книги, выпивку и женщин
и большего у бога не просил.
Теперь азарт мой возрастом уменьшен,
теперь уже на книги нету сил.
Опять весной мечты стесняют грудь,
весна для жизни – свежая страница.
И хочется любить кого-нибудь,
но без необходимости жениться.
Я никак не пойму, отчего
так я к женщинам пагубно слаб;
может быть, из ребра моего
было сделано несколько баб?
Душой и телом охладев,
я погасил мою жаровню:
ещё смотрю на нежных дев,
а для чего – уже не помню.
Хвалите, бабы, мужиков,
мужик за похвалу
достанет месяц с облаков
и пыль сметёт в углу!
Любовь не значит слиться телом,
душою слиться — это да!
Но, между делом, слиться телом
не помешает никогда.
Обманчив женский внешний вид,
поскольку в нежной плоти хрупкой
натура женская таит
единство арфы с мясорубкой.
Я женских слов люблю родник
и женских мыслей хороводы,
поскольку мы умны от книг,
а бабы — прямо от природы.
Добро со злом природой смешаны,
как тьма ночей со светом дней;
чем больше ангельского в женщине,
тем гуще дьявольского в ней.
Завёл семью. Родились дети.
Скитаюсь в поисках монет.
Без женщин жить нельзя на свете,
а с ними — вовсе жизни нет.
А мужикам понять пора бы,
напрасно рты не разевая,
что мирозданья стержень — бабы,
чья хрупкость — маска боевая.
Мужик тугим узлом совьётся,
но, если пламя в нём клокочет —
всегда от женщины добьётся
того, что женщина захочет.
С утра теснятся мелкие заботы,
с утра хандра и лень одолевают,
а к вечеру готов я для работы,
но рядом уже рюмки наливают.
Главное в питье — эффект начала,
надо по нему соображать:
если после первой полегчало —
значит, можно смело продолжать.
Вчера я пил на склоне дня
среди седых мужей науки;
когда б там не было меня,
то я бы умер там со скуки.
Всегда у мысли есть ценитель,
я всюду слышу много лет:
«Вы выдающийся мыслитель,
но в нашей кассе денег нет».
Мне власть нужна, как рыбе – серьги,
в делах успех, как зайцу – речь,
я слишком беден, чтобы деньги
любить, лелеять и беречь.
Учился, путешествовал, писал,
бывал и рыбаком, и карасём;
теперь я дилетант-универсал
и знаю ничего, но обо всём.
На собственном горбу и на чужом
я вынянчил понятие простое:
бессмысленно идти на танк с ножом,
но если очень хочется, то стоит.
Не рос я ни Сократом, ни Спинозой,
а рос я — огорчением родителей
и сделался докучливой занозой
в заду у моралистов и блюстителей.
Я должен признаться, стыдясь и робея,
что с римским плебеем я мыслю похоже,
что я всей душой понимаю плебея,
что хлеба и зрелищ мне хочется тоже.
Игра словами в рифму — эстафета,
где чувствуешь партнёра по руке:
то ласточка вдруг выпорхнет от Фета,
то Блок завьётся снегом по строке.