Смотрю, что творят печенеги,
И думаю: счастье для нации,
Что русской культуры побеги
Отчасти растут в эмиграции.
7 июля 2026 года исполняется 90 лет Игорю Мироновичу Губерману — поэту, прозаику, создателю уникального литературного жанра, чьи четверостишия давно стали народным достоянием.
Игорь Губерман родился в Харькове в 1936 году, окончил Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, работал инженером-электриком, но судьба уготовила ему иной путь. В конце 1950-х он вошёл в круг самиздатской литературы, писал научно-популярные книги, а позже стал одним из самых ярких голосов неофициальной поэзии.
В 1979 году Губерман был арестован по сфабрикованному обвинению и приговорён к пяти годам лагерей. Именно в заключении родилась его знаменитая книга «Прогулки вокруг барака», а затем, после ссылки в Малоярославец, он начал создавать те самые афористичные четверостишия, которые назовут «гариками» — по имени его литературного псевдонима Игорь — Гарик.
В 1988 году Губерман эмигрировал в Израиль, где живёт по сей день. Общий тираж его книг по всему миру исчисляется миллионами экземпляров. Сам Губерман называет себя «евреем славянского разлива» — и в этих словах вся сложная, противоречивая, но искренняя любовь человека, который носит в себе две культуры, но одинаково отвергает любой национализм.
Игорь Губерман родился в Харькове в 1936 году, окончил Московский институт инженеров железнодорожного транспорта, работал инженером-электриком, но судьба уготовила ему иной путь. В конце 1950-х он вошёл в круг самиздатской литературы, писал научно-популярные книги, а позже стал одним из самых ярких голосов неофициальной поэзии.
В 1979 году Губерман был арестован по сфабрикованному обвинению и приговорён к пяти годам лагерей. Именно в заключении родилась его знаменитая книга «Прогулки вокруг барака», а затем, после ссылки в Малоярославец, он начал создавать те самые афористичные четверостишия, которые назовут «гариками» — по имени его литературного псевдонима Игорь — Гарик.
В 1988 году Губерман эмигрировал в Израиль, где живёт по сей день. Общий тираж его книг по всему миру исчисляется миллионами экземпляров. Сам Губерман называет себя «евреем славянского разлива» — и в этих словах вся сложная, противоречивая, но искренняя любовь человека, который носит в себе две культуры, но одинаково отвергает любой национализм.
Испанец, славянин или еврей —
повсюду одинакова картина:
гордыня чистокровностью своей —
святое утешение кретина.
Хотя Губерман не раз подчёркивал своё еврейское происхождение, он и его творчество стали неотъемлемой частью русской культуры, российского культурного кода. Его вклад в российскую культуру поистине огромен. Он создал новый, уникальный стихотворный размер — короткое, ёмкое, афористичное четверостишие, которое мгновенно запоминается и уходит в народ. Надо отметить, что его гарики — это не просто четверостишья, а тонкий юмор и едкая сатира. Со смехом он подмечает недостатки, в том числе и свои собственные, одинаково легко иронизирует над жизнью в России и над бытом в Израиле. Живя в Израиле, он продолжает создавать шедевральные четверостишья, которые обогащают русский язык, оставаясь неотъемлемой частью того самого культурного кода, который он сам же и формирует. Кстати, за много лет эмиграции поэт так и не выучил иврит и на вопрос «как у вас с ивритом?» отвечает: «У меня хорошо, плохо у тех, кто со мной пытается на нём говорить». Вряд ли можно найти среди современников того, кто больше обогатил бы русский язык, чем Губерман. Гарики всё говорят сами за себя.
«Жизнь — она и есть жизнь»
Один из главных мотивов Губермана — бренность бытия, повседневная абсурдность существования и та удивительная способность человека сохранять чувство юмора перед лицом неизбежного. В этих строках — ирония над утренними порывами, мудрость возраста и горькое осознание того, что оптимизм чаще всего разбивается о реальность.
«Жизнь — она и есть жизнь»
Один из главных мотивов Губермана — бренность бытия, повседневная абсурдность существования и та удивительная способность человека сохранять чувство юмора перед лицом неизбежного. В этих строках — ирония над утренними порывами, мудрость возраста и горькое осознание того, что оптимизм чаще всего разбивается о реальность.
Бывает — проснешься, как птица,
крылатой пружиной на взводе,
и хочется жить и трудиться;
но к завтраку это проходит.
Вся наша склонность к оптимизму —
от неспособности представить,
какого рода завтра клизму
судьба решила нам поставить.
Я к мысли глубокой пришёл:
на свете такая эпоха,
что может быть всё хорошо,
а может быть всё очень плохо.
Не всуе жизнь моя текла,
мне стало вовремя известно,
что для душевного тепла
должны два тела спать совместно.
С возрастом яснеет божий мир,
делается больно и обидно,
ибо жизнь изношена до дыр
и сквозь них былое наше видно.
Я тем, что жив и пью вино,
свою победу торжествую:
я мыслил, следователь, но
я существую.
«Россия — это состояние души»
Тема России проходит через творчество Губермана красной нитью. Он не принимает официальный пафос, но остро чувствует боль за страну, в которой вырос. Его строки о России — это грустная исповедь человека, который любит свою Родину, но не может закрывать глаза на её трагедии и парадоксы.
Тема России проходит через творчество Губермана красной нитью. Он не принимает официальный пафос, но остро чувствует боль за страну, в которой вырос. Его строки о России — это грустная исповедь человека, который любит свою Родину, но не может закрывать глаза на её трагедии и парадоксы.
Живя в загадочной отчизне
из ночи в день десятки лет,
мы пьём за русский образ жизни,
где образ есть, а жизни нет.
Вожди России свой народ
во имя чести и морали
опять зовут идти вперёд,
а где перёд, опять соврали.
Россия надрывно рыдает
о детях любимых своих;
она самых лучших съедает
и плачет, печалясь о них.
Сильна Россия чудесами
и не устала их плести:
здесь выбирают овцы сами
себе волков себя пасти.
Понять без главного нельзя
твоей сплочённости, Россия:
своя у каждого стезя,
одна у всех анестезия.
Россия обретёт былую стать,
которую по книгам мы любили,
когда в ней станут люди вырастать
такие же, как те, кого убили.
«Один еврей другого не мудрей...»
Губерман — еврей не только по рождению, но и по мироощущению. Он пишет о своих соплеменниках с бесконечной нежностью и колючей иронией, не боясь касаться самых болезненных стереотипов. В его исполнении еврейство оказывается не просто национальностью, а оптикой, через которую виден весь абсурд мира.
Губерман — еврей не только по рождению, но и по мироощущению. Он пишет о своих соплеменниках с бесконечной нежностью и колючей иронией, не боясь касаться самых болезненных стереотипов. В его исполнении еврейство оказывается не просто национальностью, а оптикой, через которую виден весь абсурд мира.
За все на евреев найдётся судья —
за живость, за ум, за сутулость;
за то, что еврейка стреляла в вождя,
за то, что она промахнулась.
Неожиданным открытием убиты,
мы разводим в изумлении руками,
ибо думали, как все антисемиты,
что евреи не бывают дураками.
Сомненья мне душу изранили
и печень до почек проели:
как чудно жилось бы в Израиле,
когда б не жара и евреи.
Один еврей другого не мудрей,
но разный в них запал и динамит:
еврей в России больше, чем еврей,
поскольку он ещё антисемит.
Отца родного не жалея,
когда дошло до словопрения,
в любом вопросе два еврея
имеют три несхожих мнения.
Ах, как бы нам за наши штуки
платить по счёту не пришлось!
Еврей! Как много в этом звуке
для сердца русского слилось!
Еврей опасен за пределом
занятий, силы отнимающих;
когда еврей не занят делом,
он занят счастьем окружающих.
Есть мечта — меж евреев она
протекает подобно реке:
чтоб имелась родная страна
и чтоб жить от неё вдалеке.
Мы едем! И сердце разбитое
колотится в грудь, обмирая.
Прости нас, Россия немытая,
и здравствуй, небритый Израиль!
«Что наша жизнь? — Игра, любовь и бабы»
Женщины и любовь у Губермана — отдельная вселенная, полная противоречий. Он не идеализирует, не романтизирует, но при этом с неизменным уважением и улыбкой пишет о той «слабой половине», которая на самом деле держит мир.
Женщины и любовь у Губермана — отдельная вселенная, полная противоречий. Он не идеализирует, не романтизирует, но при этом с неизменным уважением и улыбкой пишет о той «слабой половине», которая на самом деле держит мир.
Мужику в одиночестве кисло,
тяжело мужику одному,
а как баба на шее повисла,
так немедленно легче ему.
Любил я книги, выпивку и женщин
и большего у бога не просил.
Теперь азарт мой возрастом уменьшен,
теперь уже на книги нету сил.
Опять весной мечты стесняют грудь,
весна для жизни – свежая страница.
И хочется любить кого-нибудь,
но без необходимости жениться.
Я никак не пойму, отчего
так я к женщинам пагубно слаб;
может быть, из ребра моего
было сделано несколько баб?
Душой и телом охладев,
я погасил мою жаровню:
ещё смотрю на нежных дев,
а для чего – уже не помню.
Хвалите, бабы, мужиков,
мужик за похвалу
достанет месяц с облаков
и пыль сметёт в углу!
Любовь не значит слиться телом,
душою слиться — это да!
Но, между делом, слиться телом
не помешает никогда.
Обманчив женский внешний вид,
поскольку в нежной плоти хрупкой
натура женская таит
единство арфы с мясорубкой.
Я женских слов люблю родник
и женских мыслей хороводы,
поскольку мы умны от книг,
а бабы — прямо от природы.
Добро со злом природой смешаны,
как тьма ночей со светом дней;
чем больше ангельского в женщине,
тем гуще дьявольского в ней.
Завёл семью. Родились дети.
Скитаюсь в поисках монет.
Без женщин жить нельзя на свете,
а с ними — вовсе жизни нет.
А мужикам понять пора бы,
напрасно рты не разевая,
что мирозданья стержень — бабы,
чья хрупкость — маска боевая.
Мужик тугим узлом совьётся,
но, если пламя в нём клокочет —
всегда от женщины добьётся
того, что женщина захочет.
«С утра хандра, а к вечеру — работа»
Губерман — философ застолья. Вино у него не просто напиток, а своеобразный маркер времени, состояния и даже человеческой судьбы. Эти строки — о ритуалах, о деньгах, которых вечно не хватает, и о том, как вечерняя рюмка порой оказывается честнее утренних обещаний.
Губерман — философ застолья. Вино у него не просто напиток, а своеобразный маркер времени, состояния и даже человеческой судьбы. Эти строки — о ритуалах, о деньгах, которых вечно не хватает, и о том, как вечерняя рюмка порой оказывается честнее утренних обещаний.
С утра теснятся мелкие заботы,
с утра хандра и лень одолевают,
а к вечеру готов я для работы,
но рядом уже рюмки наливают.
Главное в питье — эффект начала,
надо по нему соображать:
если после первой полегчало —
значит, можно смело продолжать.
Вчера я пил на склоне дня
среди седых мужей науки;
когда б там не было меня,
то я бы умер там со скуки.
Всегда у мысли есть ценитель,
я всюду слышу много лет:
«Вы выдающийся мыслитель,
но в нашей кассе денег нет».
Мне власть нужна, как рыбе – серьги,
в делах успех, как зайцу – речь,
я слишком беден, чтобы деньги
любить, лелеять и беречь.
«Я дилетант-универсал»
В стихах о себе Губерман предстаёт именно таким, каким его знают читатели: самоироничным, умным, уставшим, но не сдающимся. Его автопортрет — это портрет человека, прошедшего через лагерь, эмиграцию, славу, дожившего до почтенных лет, но сохранившего главное — способность смеяться над самим собой.
В стихах о себе Губерман предстаёт именно таким, каким его знают читатели: самоироничным, умным, уставшим, но не сдающимся. Его автопортрет — это портрет человека, прошедшего через лагерь, эмиграцию, славу, дожившего до почтенных лет, но сохранившего главное — способность смеяться над самим собой.
Учился, путешествовал, писал,
бывал и рыбаком, и карасём;
теперь я дилетант-универсал
и знаю ничего, но обо всём.
На собственном горбу и на чужом
я вынянчил понятие простое:
бессмысленно идти на танк с ножом,
но если очень хочется, то стоит.
Не рос я ни Сократом, ни Спинозой,
а рос я — огорчением родителей
и сделался докучливой занозой
в заду у моралистов и блюстителей.
Я должен признаться, стыдясь и робея,
что с римским плебеем я мыслю похоже,
что я всей душой понимаю плебея,
что хлеба и зрелищ мне хочется тоже.
Игра словами в рифму — эстафета,
где чувствуешь партнёра по руке:
то ласточка вдруг выпорхнет от Фета,
то Блок завьётся снегом по строке.
Он умеет быть и едким сатириком, и лириком, и мудрым философом — часто в одном четверостишии. Как точно заметил кто-то из критиков, «гарики» Губермана — это «смех сквозь слёзы» и «поэзия на каждый день». Они не утратили своей остроты и сегодня, продолжая жить в устной речи, в интернете, в памяти миллионов читателей по всему миру.
В день 90-летия поэта «Русское Зарубежье» поздравляет Игоря Мироновича Губермана и напоминает: «гарик» — это не просто стихотворение, это жанр, который создал один человек, но который стал достоянием целой культуры. И хотя он иронизирует и над еврейством, и над Россией, и над самим собой — в этой иронии нет злобы и цинизма, а есть любовь, боль и удивительная способность сохранять внутреннюю свободу.
С днём рождения, маэстро! Здоровья и новых творческих шедевров!
В день 90-летия поэта «Русское Зарубежье» поздравляет Игоря Мироновича Губермана и напоминает: «гарик» — это не просто стихотворение, это жанр, который создал один человек, но который стал достоянием целой культуры. И хотя он иронизирует и над еврейством, и над Россией, и над самим собой — в этой иронии нет злобы и цинизма, а есть любовь, боль и удивительная способность сохранять внутреннюю свободу.
С днём рождения, маэстро! Здоровья и новых творческих шедевров!
Фото из открытых источников.