Звучащее пространство жизни
Сергей Васильевич Рахманинов
(1873–1943)
Между двух миров

Отправившись в 1918 году на гастроли в США, С.В. Рахманинов остался в Америке и провел там большую часть своей жизни, постоянно бывая с концертами в Европе, оставаясь мыслями с Россией
ВАЖНЫЕ СОБЫТИЯ
20 марта (1 апреля) 1873 г. — родился в селе Семеново Новгородской губернии
1890 г. — написание Первого фортепианного концерта
1882—1892 гг. — учеба сначала в Петербургской, затем в Московской консерваториях
1900 г. — написание Второго фортепианного концерта
1904 г. — занял место дирижера в Большом театре
1909 г. — написание Третьего фортепианного концерта
1917 г. — отъезд из России на гастроли в Стокгольм, переезд за рубеж
1918 г. — переезд в США
1927 г. — написание Четвертого фортепианного концерта
1941 г. — написание последнего произведения «Симфонические танцы»
28 марта 1943 г. — скончался в Беверли-Хиллз, похоронен на кладбище Кенсико

С.В. Рахманинов

Это лицо на черно-белых, теперь уже старинных фотографиях производит неизгладимое впечатление. Не просто скульптурно вылепленное очертание скул и подбородка, а удивительно правдоподобно отраженные оригинальность, утонченность и присущий именно этому человеку внутренний аристократизм. Возможно, первое побуждение отнесет портреты Сергея Васильевича Рахманинова к артистической среде: ведь так легко представить этот благородный облик в шекспировских диалогах о чести и доблести, среди еврипидовских страстей и размышлений о смысле рока и возрождения. На самом деле за плечами этого человека ни много ни мало такие всемирно известные произведения, как «Вариации на тему Корелли», «Рапсодия на тему Паганини», Третья симфония, оперы «Франческа да Римини», «Скупой рыцарь», не говоря уже о его фортепианных концертах.

Легкий порыв теплого июльского ветра слегка качнул густые махровые кисти бледно-розовой и ослепительно-белой сирени, нежный аромат поплыл по комнате. Несколько цветков бесшумно осыпались на беспорядочные ворохи портретов С.В. Рахманинова, его родных, на фотографии первых афиш оперы «Алеко» (его дипломная работа) и Третьей симфонии. Да, это лицо многообещающе, и если заглянуть глубже, в самую душу, то поражаешься потрясающей цельности этой натуры и неоспоримой грандиозности творчества композитора. Ведь за незаурядным обликом стоит судьба человека, утвердившего русскую музыкальную культуру на совершенно новой монументальной высоте, доказавшего, что великое триединство подлинного искусства заключается в самоосознании, единокровности со стихийными силами природы и непоколебимой нравственности. И это вовсе не излишняя требовательность. Ведь чтобы слышать звучащее небо, надо быть по меньшей мере его отражением!..

Перед дождем запах сирени становится сильнее и упоительнее. На детских фотографиях — ясное, чистое лицо, не подозревающее о своих будущих свершениях. С рождения (20 марта 1873 года) маленький Сережа не знал ни изнуряющей бедности, ни морального гнета, тем более удивителен внутренний отклик мальчика на мучительный разрыв родителей (1882), на изменившееся не в лучшую сторону материальное положение семьи. Никаких слезных обид избалованного достатком и любовью ребенка, никакой эгоистической замкнутости.
С.В. Рахманинов. 1892 г.
Но откуда эти зрелые черты? Ведь не от праздной жизни в прежних любимых имениях Онег и Семеново в Новгородской губернии, с которыми пришлось расстаться… Величавая и сдержанная природа северных провинций очаровала чуткого мальчика с хорошей музыкальной наследственностью, научила его трепетному погружению в самую глубину неисчерпаемой жизненной силы. Там, где хвойные кроны беседовали с осенними ветрами, ребенок улавливал манящую тайну; слыша жалобную песню безымянной сельской девушки, он чувствовал неразрывную связь между природой и человеческой судьбой. И как следствие, полнота слуховых и зрительных впечатлений притупила быт, реальность жизни, так как никакой хандры и меланхолии у подрастающего Сережи к 1885 году не обнаружилось, а лишь живой, весьма шаловливый нрав. Именно это обстоятельство побудило его мать, Любовь Петровну (урожденную Бутакову), отдать мальчика в класс профессора Н.С. Зверева (Московская консерватория), что оказалось наилучшим и судьбоносным решением с точки зрения формирования юного музыканта, будущего композитора, пианиста и дирижера.

«При моей первой встрече с ним в Ялте произошло между нами нечто подобное тому, что бывало только в романтические годы молодости Герцена, Тургенева, когда люди могли проводить целые ночи в разговорах о прекрасном, вечном, о высоком искусстве. Впоследствии, до его последнего отъезда в Америку, встречались мы с ним от времени до времени очень дружески, но все же не так, как в ту встречу, когда, проговорив чуть не всю ночь на берегу моря, он обнял меня и сказал: “Будем друзьями навсегда!”»


И. А. Бунин.

«Воспоминания» (1950 г.)

…Если прислушаться, то можно заметить, что летний дождь начинается с едва уловимых вздохов, и лишь после — мерный шум и туманная пелена над горизонтом. Кусты под тяжестью крупных капель сникают, их аромат слабеет, уступая место прозрачной речной свежести. Скорее всего, промозглый осенний и неуютный зимний климат Москвы прошел мимо внимания юного Рахманинова, поскольку его полностью захватила кипучая культурная жизнь столицы. Условия обучения в консерватории, постоянный труд способствовали тому, что темпераментная природа Сергея проявляется в достаточно высоком профессиональном качестве. Он быстро входит во вкус композиторских начинаний и чувствует потребность выразить себя через собственную музыку, что на фоне блистательного неоклассического и романтического наследия М.И. Глинки, А.П. Бородина, А.С. Даргомыжского, П.И. Чайковского заслуживало уважения.
Дождь закончился внезапно, и сразу же небо заполнилось легкими облаками, переливами птиц. Стряхнув тяжелые капли, цветы сирени задышали глубже, усиливая свой упоительный аромат. Лицо на фотографиях из простого, детского становится более характерным: помимо стрижки «ежиком» и артистически небрежной позы, в нем проявляются уже юношеская импозантность и серьезный взгляд. То лето 1890 года в имении Ивановка Тамбовской губернии было жарким, и каждый сиреневый куст усыпали пышные гроздья лилового и розового оттенков. Благодаря обществу родственников (Зилоти, Сатины, Скалон) было весело. Время, проведенное в Ивановке, помогло набраться сил перед учебным годом, а заодно отвлечься от нелегких раздумий из-за разрыва с любимым педагогом Н.С. Зверевым, который произошел из-за досадного недопонимания и исчерпался позже, когда Рахманинов уже вполне твердо вступил во взрослую жизнь.

Лето по-прежнему в разгаре, бурлит ребячья жизнь с суетой и беготней, на что взрослые, разомлев от жары и цветочных ароматов, взирали снисходительно и сонно; варятся ведра яблочного и клубничного варенья, а молодой музыкант, впервые охваченный чувством влюбленности к очаровательной Верочке Скалон, создает Первый фортепианный концерт. В этом произведении уже проявились такие главные черты творчества будущего великого композитора, как величавость формы, экспрессия, драматичность, пламенная лирика и упоенность чувством. И пусть личного счастья тогда не состоялось, но все вышесказанное стало основой последующего мастерства, к которому с возрастом добавились более глубокие психологические контрасты сюжетной линии, тонкие пейзажные зарисовки.

«Еще до первой встречи с ним мне была знакома издали, по концертам его высокая сутулая фигура и его серьезное, сосредоточенное длинное лицо. Когда же я познакомился с ним, то вблизи меня особенно поразило это лицо. Я сразу подумал: какой замечательный портрет! Он был коротко стрижен, что подчеркивало его татарский череп, скулы и крупные уши — признак ума (такие же были у Толстого). Неудивительно, что так много художников делали его портреты и что некоторые увлекались “документальной” передачей странных особенностей его лица с сеткой глубоких морщин и напряженных вен. Пожалуй, лучший портрет Рахманинова — один небольшой, чрезвычайно тонкий и строгий и в то же время как бы “завуалированный” рисунок К. Сомова. Тут он избег соблазна подчеркивания узора этих деталей и ближе всего выразил духовную сущность этого человека».

М. В. Добужинский.

«Воспоминания Добужинского» (1945 г.)

Наступил год великих потерь — 1893-й. Умирают Н.С. Зверев и П.И. Чайковский. Для подлинного музыканта это время обдумывания смысла и цели собственной профессии. На фотографиях молодого Рахманинова выражение лица очень своеобразное, оригинальное и даже жесткое. Ему претит искусство, не несущее в себе подлинной жизни и масштабного образного пространства, усиливается философское начало в его музыке. Душу бередит многое, но провал Первой симфонии (март 1897 года) был непредсказуем. Он вызвал долгое затишье и мучительные сомнения, периоды внутренней оцепенелости, словно в вечернем прохладном воздухе остались лишь шорохи туманных осенних капель. Все это заставило молодого музыканта искать ответы на многие вопросы, сохранять стойкость, учиться подлинному самообладанию.
Предложение, поступившее от С.И. Мамонтова в октябре 1897 года, оказалось очень кстати, новизна дирижерской деятельности и увлекательный мир новаторских сценических постановок незаметно притупляли горечь, неуверенность на композиторском поприще. Постепенно расширялся круг знакомств, включая встречи с А.П. Чеховым, А.М. Горьким, А.И. Куприным, И.А. Буниным, продолжалась сольная пианистическая деятельность. Состоялась знаменательная встреча с врачом-гипнотизером Н.В. Далем, которому приписывают возвращение Рахманинова-композитора к творческой жизни. Как бы то ни было, его Второй фортепианный концерт (1901) произвел на слушателей огромное впечатление, а критика отметила, что это произведение пронизано не последствиями душевной травмы, а отголоском суровой воли, невероятным самообладанием и внутренней духовной дисциплиной.
И тут судьба, до сих пор будто проверявшая на прочность его талант и чувства, преподнесла ему ценный подарок — женитьбу на Наташе Сатиной (весна 1902 года). Окружающий мир в одночасье изменился в лучшую сторону, подарив долгожданную положительную гармонию эмоций, приумножившихся после рождения дочерей Ирины и Татьяны. Таких глубоких заповедных чувств фотография, увы, не передает. Зато они присутствуют в проникновенных романсах «Сирень», «Как мне больно», в цикле фортепианных прелюдий — в них много солнечных бликов, свежих воздушных цветов, светлой тишины.

Но наступившее начало ХХ века приносит тревоги, революцию. Чем громче слышатся недовольные голоса в народе и призывы к кардинальным изменениям в России, которые Рахманинов поначалу поддерживает ради возрождения искусства, тем все настойчивее он размышляет об истинной, глобальной задаче творчества, о неблагоприятных тенденциях будущего. Композитор не хочет вести спор о том, правильно или неправильно в данный момент происходит историческое развитие страны, он уверен лишь в том, что полнота и богатство его внутренних сил, выраженные в музыке, способны повлиять на будущее, помочь соотечественникам в трудное время.
«Рахманинов — божьей милостью музыкант, помимо его сверхъестественных способностей, то есть его личного удобства и огромного таланта, то есть богатства. Это лишь провода, идущие от его музыкальной души… Нам ценна не одна его природная связь с музыкальной материей, но, главным образом, связь с основными смыслами музыки, с ее образами и со всем ее существом. В равной степени огромный мастер — как композитор, пианист и дирижер, — он во всех своих проявлениях поражает нас главным образом одухотворением звуков, оживлением музыкальных элементов. Простейшая гамма, простейшая каденция, словом, любая формула, продекламированная его пальцами, обретает свой первичный смысл. Слушаем ли мы его в концерте, вспоминает ли он дома за инструментом оперы и симфонии, которыми он дирижировал в былое время, нас поражает не память его, не его пальцы, не пропускающие ни одной детали целого, а поражает именно то целое, те вдохновенные образы, которые он восстанавливает перед нами. Его гигантская техника, его виртуозность служат лишь уточнением этих образов и потому до конца могут быть оценены лишь специалистами-знатоками».

Н.К. Метнер.

«С.В. Рахманинов» (1933 г.)

Эта художественная квинтэссенция укрепляется еще больше после триумфального выступления Рахманинова в русских исторических концертах С.П. Дягилева в Париже (1907) и особенно полно воплощается в одном из лучших образцов инструментальной музыки — в Третьем фортепианном концерте. Слушатели были поражены красочностью и утонченностью его стиля. Кажется, будто возник эпически совершенный канон, и все сильнее захватывают выраженные автором богатство чувств, красота и страстность духа, которым, казалось, под силу остановить безумие, агрессию и время. В чем-то это оказалось переломным моментом в творчестве гениального русского композитора. После 1907 года каждое новое произведение теперь наполнено особым смыслом и всегда таит в себе глубокие этические ассоциации, прозорливое предчувствие неизбежных перемен в жизни человечества.
В 1913 году композитор создал поэму «Колокола» для солистов, хора и оркестра. Поэма, написанная за год до Первой мировой войны, отразила ощущение приближавшейся грозы. Шедевром русской духовной музыки стало «Всенощное бдение» (1915) — крупнейшее творение С.В. Рахманинова.

27 февраля 1917 года — официальная дата свержения царского самодержавия и вместе с тем начало все более нарастающего хаотичного ропота. И неясно, то ли это клокочет российский дух, то ли это отголоски чужеземных интриг начинают набирать силу. Сначала композитор был склонен поддержать новые времена, веря в то, что сможет послужить своим творчеством России, которую любит всем своим существом. Но почему вместо труда во славу «диктатуры пролетариата» вся его семья уезжает в очередной гастрольный тур и больше уже не возвращается? Очевидно, к людям с тонкой душевной организацией рано или поздно приходит прозорливость, способность читать между строк и улавливать правду среди фальшивых транспарантов… Ухо композитора не могло обмануться, он не услышал истину в голосах тех, кто сулил безмятежное будущее за счет все новой и новой агрессии. То, что происходило в России, беспокоило Сергея Васильевича и его жену Наталию Александровну. Преданная любовь к детям и тревога за их будущее заставили принять единственно правильное решение — уехать из России (1917).
С.В. Рахманинов. 1930-е гг.
После уютных московских двориков и прихотливой линии горизонта с непременной маковкой какой-либо церквушки или видом зажиточной усадьбы Америка, точнее, Нью-Йорк (1918) не вызывал горячей симпатии. Схематичные, простые линии. Город похож на огромный архитектурный макет, на целое скопище макетов. Нетрудно представить, как Рахманиновы, переглянувшись, без слов поняли друг друга. Это никогда не станет родным и близким, даже несмотря на любовь западной публики к Рахманинову-пианисту, Рахманинову-дирижеру, Рахманинову-композитору, даже невзирая на частые встречи с русскими артистами и многочисленную переписку с соотечественниками-музыкантами.

На фотографиях 1940-х годов уже не просто лицо великого человека, оно больше похоже на скульптурный портрет, отлитый из бронзы и словно застывший под пронзительным северным ветром. Ясно, что музыкант выполнял немыслимую миссию, воплощая через посланный ему Богом дар всю силу и энергию своего духа, потрясая и возвышая слушателей и в то же
время всеми мыслями находясь в самой гуще мировых конфликтов. Он пытается найти ответ на извечный вопрос об успокоении мира, об утешении всех, кто объят горем и скорбью. С.В. Рахманинов смог придать своей музыке вневременные черты, запечатлеть в ней этапы духовного и эстетического возрождения человека, заложенный в собственном сердце закон гармонии и любви.
От насущных тревожных образов воображение пожилого величавого человека незаметно перемещается к панорамам, возникавшим у него во время работы над монументальным полотном «Симфонические танцы»: жарким южным степям, где вечернее солнце сливается с метелками серого ковыля и сухими стеблями полыни и бессмертника, долгому тающему эху. А потом — бесшумная бархатная ночь с теплыми игольчатыми звездами и мерным распевом языческих гимнов, новое утро и свежее ослепительное солнце…

Ушел из жизни великий русский композитор ранней весной 1943 года, 28 марта. Он похоронен на кладбище Кенсико близ Нью-Йорка.

Лаура Зангиева

Нью-йоркские силуэты


Жизнь в США была насыщена для С.В. Рахманинова концертными выступлениями, что не могло не сказаться на его творчестве. До 1926 года он не написал в эмиграции ни одного значительного произведения. Подобный внутренний кризис многие из знавших его связывали с глубокой тоской по Родине