Жизнь в эмиграции
В Германии, получив политическое убежище, Войнович не замолчал. Именно там были написаны вторая и третья книги трилогии о Чонкине — «Претендент на престол» (1979) и «Перемещённое лицо» (2007), а также повести и пьесы «Иванькиада», «Шапка», «Путём взаимной переписки», «Трибунал», «Фиктивный брак» — все они впервые увидели свет за рубежом. Замысел сатирического романа «Монументальная пропаганда» тоже относится к эмигрантским годам, хотя вышел он уже после возвращения в Россию и в 2001 году был удостоен Государственной премии. В эмиграции Войнович активно сотрудничал с зарубежными изданиями и радиостанциями, оставаясь голосом тех, кто не мог говорить внутри СССР.

«Москва 2042»: писатель в машине времени
Именно в эмиграции Войнович написал свой самый знаменитый роман — антиутопию «Москва 2042». Главный герой, Виталий Карцев, — двойник автора: писатель-эмигрант, живущий в Мюнхене, тоскующий по родине и ненавидящий её режим. На машине времени он переносится из 1982 года в Москву 2042-го и своими глазами видит, во что превратился город, отгороженный от мира стеной, кольцами враждебности и невидимым куполом.

Название романа родилось не сразу. Сначала Войнович хотел назвать его «Москва 2032» — то есть заглянуть только на пятьдесят лет вперёд. Но потом решил, что и этого мало, и добавил ещё десять лет. Писатель позже говорил, что он просто смотрел на сегодняшние тенденции и продолжал их в завтрашний день. Но он, по собственному признанию, никогда не предполагал, что придуманный им мир когда-нибудь начнёт обретать узнаваемые черты.

Это антиутопия о городе «светлого будущего», где построен коммунизм, прилавки ломятся от изобилия, растут пальмы и всегда светит солнце. Но эти блага — отнюдь не для всех. Москва отгорожена от остальной страны высокой оградой с колючей проволокой и автоматическими стреляющими установками. Город отрезан от мира не только стенами, но и невидимым куполом, сквозь который не проникает ни один сигнал извне. Во главе государства стоит бывший знакомый Карцева — Лешка Букашев, некогда участвовавший в высылке писателя, а теперь ставший Гениалиссимусом, управляющим страной из космоса из соображений безопасности. А вокруг Москорепа, как на новоязе называется теперь город будущего, выстроены «кольца враждебности»: «сыновние» республики, «братские» социалистические страны и весь остальной капиталистический мир. Внутри — партия, спецслужбы и церковь слились в единое целое, наука ищет эликсир бессмертия для избранных, а литература загнана в рамки «предварительного» канона.

Войнович создал для своего романа целый новояз — систему аббревиатур и гибридных слов, пародирующую советский бюрократический язык. Само название города — «Москореп» — расшифровывается как Московская ордена Ленина Краснознамённая Коммунистическая республика. Правитель именуется «Гениалиссимусом» — от гениальный, генеральный секретарь и генералиссимус одновременно. Партия и спецслужбы слились в «КПГБ» — Коммунистическую партию государственной безопасности. Дети обучаются в «предкомобах» — предприятиях коммунистического обучения, где их учат писать доносы на правильном русско-коммунистическом языке. А кто не сдал экзамен в «предкомобе» — высылается из города будущего за ограду Москвы, — там, где нет благ «светлого будущего». Новояз в романе не просто сатирический приём: он показывает, как язык власти уродует и подчиняет себе реальность.

Но самое поразительное в романе — не эта картина будущего, а то, что её фундамент закладывается ещё в настоящем. Задолго до того, как Карцев отправится в 2042 год, один из героев романа рассуждает о будущем так:
— Какой вы видите Россию будущего? Надеетесь ли вы, что там восторжествует демократическая форма правления? — Ни в коем случае! — горячо запротестовал Симыч. — Ваша хвалёная демократия нам, русским, не личит. Это положение, когда каждый дурак может высказывать своё мнение и указывать властям, что они должны или не должны делать, нам не подходит. Нам нужен один правитель, который пользуется безусловным авторитетом и точно знает, куда идти и зачем.

Этот монолог — не сатирическая картина мира 2042 года, а голос самого 1982-го, того времени, когда роман писался. Симыч ещё не знает, что ждёт страну через шестьдесят лет, но уже формулирует то, что станет если не программой, то оправданием для будущего порядка. Войнович показывает: антиутопия не приходит извне — она вызревает в головах задолго до того, как обрести стены и купол. «Светлое будущее» из 2042 года — не случайность и не плод исторического катаклизма, а закономерный итог тех взглядов, которые высказываются вслух уже в 1982-м.

Чонкин и Швейк: сходство и различие
Сравнение с бравым солдатом Швейком напрашивается само собой — и оно настолько устойчиво, что стало постоянным в разговорах о Войновиче. Но при ближайшем рассмотрении параллель оказывается глубже и интереснее, чем просто «наш ответ Гашеку».

Сходство лежит на поверхности. Оба героя — маленькие люди, брошенные в жернова большой истории. Швейк — чешский солдат в Австро-Венгрии времён Первой мировой, Чонкин — русский солдат накануне и во время Великой Отечественной. Оба кажутся идиотами, оба не понимают, что происходит вокруг, оба подчиняются абсурдным приказам с такой пугающей точностью, что сама система начинает выглядеть безумной. Исследователи отмечают даже внешнее сходство: оттопыренные уши — характерная деталь обоих героев. Оба восходят к фольклорному типу «кажущегося дурака» — Иванушке-дурачку или Гонзе, который в итоге оказывается мудрее всех.

Сам Войнович в одном из писем признавал: «Чонкин не идиот, он обыкновенный простодушный человек, хотя немножко смахивает и на Швейка, и на Василия Тёркина, и на сказочного русского солдата, который в огне не горит и в воде не тонет».

Но чем дальше, тем яснее становится: Чонкин — не Швейк. И это принципиально. Швейк — горожанин. Он прошёл школу жизни в Праге, был на войне, видел мир. Его «идиотизм» — это форма выживания, почти осознанная тактика: он говорит и делает именно то, что от него хотят, доводя это до абсурда. Швейк активен, он движется, отвечает, подстраивается, выкручивается. Чонкин — крестьянин. Он статичен. Он не столько действует, сколько ждёт. Его наивность — не маска, а подлинная природа человека, впервые столкнувшегося с государственной машиной. Он не притворяется дураком, чтобы выжить, — он просто не понимает, зачем всё это нужно. И именно эта чистота взгляда обнажает абсурд системы.

Но главное различие между ними — в природе антивоенного посыла. У Гашека война — империалистическая бойня, в которой сталкиваются чужие интересы, а солдат — лишь пушечное мясо. Швейк не защищает свою страну — он мобилизован в армию империи, которая ему чужда. Его «идиотизм» становится формой пассивного сопротивления этой бессмысленной машине. Он не хочет воевать, потому что война лишена смысла.

У Войновича ситуация принципиально иная. На его страну напали, и защита родины — не абстрактная повинность, а необходимость. Войнович не ставит под сомнение правду о Великой Отечественной войне — войне, в которой народ защищал свою страну и свою жизнь. Его сатира направлена не против этой войны и не против солдат, а против бюрократии военной машины как таковой — бессмысленных приказов, системы, которая перемалывает людей независимо от того, кто напал и кто защищается. Чонкин — не пацифист, отказывающийся защищать родину. Он человек, который хочет быть добросовестным солдатом, но не понимает, почему вместо этого его гоняют по тылам, преследуют и превращают в «загадочного солдата», вместо того чтобы дать ему спокойно делать своё дело. Войнович показывает войну не через батальные сцены, а через абсурд бюрократии, через бессмысленность приказов, через то, как система перемалывает людей — и как один маленький человек, не желающий быть её частью, обнажает всю её бесчеловечность. Антивоенный посыл Войновича не в том, что не нужно защищаться, а в том, что человек создан для жизни, а не для войны, и никакая великая цель не оправдывает попрания этой простой истины. И самое страшное в романе — не то, что идёт война, а то, что даже перед лицом общей беды система продолжает заниматься своим главным делом: давить человека.

Режиссёр Иржи Менцель, экранизировавший роман, говорил: «Мне не нравится сравнение Швейка и Чонкина, ведь Владимир Войнович написал его более гуманно, более сердечно». У Гашека — сатира на империю, у Войновича — смех сквозь слёзы о человеке, которого система хочет раздавить, но не может, потому что он просто не понимает, что его давят.

Читатели и критики спорят об этом до сих пор. Одни называют Чонкина «откровенным закосом под Швейка» и упрекают Войновича во вторичности. Другие возражают: у Гашека герой — часть системы, пусть и издевающийся над ней; у Войновича Чонкин — жертва, которая даже не осознаёт себя жертвой, и в этом её трагическая сила. Показательно, что Иржи Менцель, чех, экранизировавший «Чонкина», увидел в нём не «чешского Швейка», а глубоко русскую историю. Он снял фильм о том, как человек сохраняет человечность там, где система этого не позволяет. Швейк выживает благодаря хитрости. Чонкин — благодаря природной цельности, которую невозможно разложить.

Природа сатиры Войновича
Сатира Войновича — не гневное разоблачение, а смех, от которого становится холодно. Критики возводят её к традиции Гоголя и Зощенко — тяжёлые вещи рассказаны языком народной шутки.

Точнее всего сказано о «Монументальной пропаганде»: там смех и слёзы, сатира и сострадание — одновременно. Писатель берёт провинциальный город Долгов (родные места Чонкина) и вытаскивает на свет «партийных бонз, подхалимов, ханжей, пьяниц» — и читатель невольно восклицает: «Вот это настоящая сатира!» Мишень Войновича — не только советская система. В «Монументальной пропаганде» достаётся всем: сталинистам, переродившимся диссидентам, «бандитскому капитализму» 90-х. Главный враг — «-изм» как таковой, любая фанатичная вера, превращающая человека в раба. Сталинизм — лишь самый яркий её пример.

Сила этой сатиры в том, что она не требует выбирать сторону — она требует смеяться. А досмеявшись, понимаешь, что, зачастую, смеешься над собой.