Вечер. Попетляв в арбатских переулочках, подходим к дому в Большом Власьевском переулке. Поднимаемся на этаж. Квадратная комната с мебелью красного дерева, зеркало в старинной овальной раме над диваном. Сумерничают две женщины, красивые и привлекательные, — жена Бердяева и ее сестра. Его нет дома, но мы заглядываем в кабинет. Подходим к большому письменному столу: никакого творческого беспорядка — все убрано в стол, только справа и слева стопки книг. Сколько их! Ближе — читаемые, заложенные дальше — припасенные наперед. И какое разнообразие: каббала, немецкие философы Э. Гуссерль и Г. Коген, Симеон Новый Богослов, труды по физике, стопочка французских католиков, а поодаль — непременно роман на ночь, что-нибудь выисканное у букиниста… Прохаживаемся по комнате, слушаем рассказ: «Над широким диваном, где на ночь стелется ему постель, распятие черного дерева и слоновой кости… Дальше на стене — акварель: благоговейной рукой изображена келья старца, рисовала бабка Бердяева, родовитая киевлянка…» Эту экскурсию в квартиру Н.А. Бердяева устроила нам его хорошая знакомая — писательница Евгения Казимировна Герцык.

Мыслитель, по мнению многих исследователей, полнее других олицетворивший духовный ренессанс начала XX века, родился 6 марта 1874 года в Киеве. Происходил из старинной дворянской семьи. Его предки по отцовской линии принадлежали к высшей военной аристократии. Отец Бердяева — в прошлом военный, затем председатель правления крупного банка. Мать — из рода князей Кудашевых (по отцу) и графов Шуазель-Гуффье (по матери).

В это время он сблизился с Д.С. Мережковским. Александр Мень писал: «Мережковский, разочаровавшись в историческом христианстве, в исторической Церкви, задумал со своей женой Зинаидой Николаевной Гиппиус (вернее сказать, это жена задумала) создать свою “Церковь”. И они дома собирались и совершали некое самодельное богослужение: ставили цветы, приносили вино — какая-то псевдоевхаристия… Понимаете, это же была эпоха декаданса! Эпоха, когда буйствовали символисты, за ними шли акмеисты, все кипело! Мережковский привел Бердяева к православию. Каким образом? Мережковский стал приглашать его на эти радения, встречи. И вдруг Николай Александрович почувствовал, что это фальшь (декадентство и религиозное сектантство), что-то ненормальное, самодельное, что нужна настоящая, подлинная Церковь». Поэтому вскоре организованная Мережковским кружковщина стала его тяготить.

В революции 1905–1907 годов Бердяев увидел «две анархии» — красную и черную, равно для него неприемлемые. В эти годы он постоянно критикует различные варианты российского радикализма, как «левого», так и «правого» толка. Он говорил о насилии, которое идет сверху, со стороны власть имущих, и снизу, со стороны тех, кто не задумывался над правами личности человека, — попирать свободу можно с двух сторон. Бердяев, аристократ, никогда не желал примыкать ни к каким группировкам, слово «мы» было ему чуждо. Возможно, это стало трагедией его жизни. Впрочем, может, наоборот, это осознание собственной «непохожести» на других позволило ему обрести известность и уважение не только у себя на родине, но и во всем мире.

Эпохальными с точки зрения определения собственной философской позиции Бердяева стали его книги — «Философия свободы» (1911) и «Смысл творчества» (1916). В них Николай Александрович сформулировал свое понимание свободы («существует не одна, а две свободы: первая и последняя — свобода избрания добра и зла и свобода в добре») и творчества («природа творческого акта брачная, она всегда есть встреча — встреча человека с Богом»).

Во время Первой мировой войны Бердяев, не разделяя взглядов, которые ему представлялись «крайностями» патриотизма (он спорил по этому поводу, в частности, с В.В. Розановым, С.Н. Булгаковым, В.Ф. Эрном), в то же время был далек и от настроений антигосударственных, а тем более антироссийских. Итогом его размышлений этих лет стала книга «Судьба России» (1918).

Отношение к Февралю 1917 года у Николая Александровича с самого начала было двойственным: падение монархии он считал неизбежным и необходимым. Падение «священного русского царства» как лжетеократии и «мужицкого царства» воспринималось им в русле творческих задач эпохи. Однако спустя некоторое время он пишет: «Поистине русская революция имеет какую-то большую миссию, но миссию не творческую, отрицательную — она должна изобличить ложь и пустоту какой-то идеи, которой была одержима русская интеллигенция и которой она отравила русский народ». Произошедшую вскоре Октябрьскую революцию Николай Александрович рассматривал первоначально как несущественный эпизод («все происходящее в России — чистейшие призраки и галлюцинации»), лишенный творческого потенциала, и подчеркивал, что «чудовищный нигилизм, торжествующий в этих процессах, есть явление старой России, а не творчество новой России».

В январе 1918 года Бердяев констатировал, что «русская революция одержима страстью к уравнению, она движется черной завистью ко всякому… качественному преобладанию», в ней происходит «подбор худших и низвержение лучших. Грозит опасность гибели нашего культурного слоя». Философ объяснял это тем, что «не только русская интеллигенция… но и русский народ изменил Церкви и отпал от нее».

В 1920 году Бердяев был арестован по делу «Тактического центра», допрашивал его лично председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский. Вскоре он был отпущен. После следующего ареста, через два года, вместе с большой группой интеллигенции Бердяева выслали в Германию. В 1924-м он переехал во Францию, где со временем обосновался в парижском пригороде Кламаре.

Интересно, что где бы Бердяев ни находился — в Санкт-Петербурге, Москве, Берлине, Париже, везде он находил свое место и применение своим разнообразным талантам. Не потерялся он и за границей, жил напряженной творческой жизнью: работал редактором в издательстве YMCA-PRESS, выпускавшем книги русских эмигрантов, руководил религиозно-философским журналом «Путь» (Париж, 1925–1940), ведущим изданием религиозно-философской мысли русского зарубежья, читал лекции, часто публиковался.

В те годы немецкий философ Освальд Шпенглер написал свое главное сочинение «Закат Европы» (1918–1922) — книгу, которая потрясла мир. В ней говорилось о неизбежности для цивилизации периода упадка: как организм проходит периоды детства — юности — старости, как в природе следуют весна — лето — осень — зима, так и цивилизация неизбежно приходит к упадку, который никто и ничто не может остановить. Запад сегодня, писал Шпенглер, находится в состоянии заката.

В 1926 году, в Париже, Николай Александрович работал в YМСА (Христианском союзе молодежи). У Бердяева всегда было много последователей и единомышленников, но создается впечатление, что он не находил ожидаемого отклика в их среде. Возможно, поэтому он метался из одной области деятельности в другую, из одного общества в другое. В конце концов он остановился на организации Религиозного молодежного союза, решив, что до свободных (незашоренных) и пытливых умов молодого поколения сможет с наибольшей вероятностью донести свои идеи. Бердяев рисовал своим ученикам различные пути и перспективы развития событий в случае того или иного принятого решения. А совершить выбор — уже дело самого человека.

Николай Александрович до самой старости (умер он в 74 года) сохранил в себе эту юность души и устремлений. Сам себя он называл «революционером духа». А революция, как известно, дело молодых. Удивительно, что в столь сложное и жестокое время Бердяеву удалось сохранить в себе чисто юношеский романтизм: непримиримость к агрессии и диктатуре в любых проявлениях (нацистском, франкистском, сталинском), идеи непротивления злу насилием, веру в торжество добра и справедливости. Когда немцы заняли Париж, он, как тогда уже весьма известная фигура, сделал все, чтобы показать людям, насколько для него неприемлема эта власть: писал статьи, направленные против нацистской идеологии, выступал открыто и резко. Его собирались арестовать, но так и не решились. Бердяев тщательно следил за сводками с фронта. Душой он был вместе с Красной армией, вместе с Россией, всегда желал ей только победы.

Теперь имя Н.А. Бердяева известно и почитаемо не только в Европе, но и в России. Вся жизнь Бердяева говорит о том, что это был человек, который не мог сложа руки сидеть на месте. Его энергия требовала выхода и находила его в самой разнообразной, кипучей деятельности. Возможно, в ней он пытался найти убежище от жизненных проблем.

«Мне тяжко жить», — говорил Бердяев. И для такого утверждения были основания. Прежде всего, это громадная пропасть непонимания со стороны даже самых близких людей, не говоря уже о разного рода обществах, организациях и т. д. (в юные годы — в кадетском корпусе, чуть позже — в марксистском кружке, затем — в религиозной организации Д.С. Мережковского, в среде русской эмиграции, где его считали «розовым» за попытку дать объективную оценку советской власти).

Что ж, возможно, нынешнее поколение, устав от технократии и ложных идеалов, оценит личность и творчество этого незаурядного человека.

Евгения Савельева